ОТТЕПЕЛЬ. ГЕННАДИЙ НИКЕЕВ. ФОТОГРАФИИ

“Ведь вспоминать и жить - это цельно, слитно, не уничтожаемо одно без другого и составляет вместе некий глагол, которому названия нет”

Ю.Трифонов “Время и место”

 

Фотоархив ленинградского художника Геннадия Никеева (1934-2000) охватывает несколько десятилетий, но фокусом выставки становятся фотографии пятидесятых-шестидесятых годов, время так называемой «оттепели».

Геннадий Никеев был фотографом-любителем, однако это далеко не синоним дилетантизма, не недостаток, а, напротив – гигантское, для его времени, преимущество - свобода от ограничений, от рамок редакционного задания, от обязательств перед начальством. Любитель - это право на субъективный, личностный взгляд и выбор, право, которым Никеев пользуется легко и непринуждённо.

Снимки Никеева - это не репортажная хроника, не сухой «документ» эпохи, они выходят далеко за рамки визуальной антропологии,

каждый кадр наполнен интенсивным эмоциональным содержанием, это живая жизнь, которая пульсирует и дышит.

В любом авторском произведении личность и судьба остаются в центре большой истории и в то же время оказываются на ее фоне. На фоне эпохи, города, дома, семьи и друзей. Всего того, что дано человеку как неизбежность и того, что он, выбирая и собирая вокруг себя, создает сам. И история, таким образом, становится чем-то большим - отображением человека, времени, счастья, выбора.

“Я знал Никеева как отличного художника книги, видел его великолепную коллекцию предметов быта былого Петербурга, знал о его любви к фотографиям-документам прошлого, но совсем не знал, что он занимался фотографией самостоятельно. Лишь совсем недавно я увидел его собственные снимки. Всматриваясь в них, поймал себя на мысли, что они так же стремительно погружают меня в давно минувшее время, как это делали иллюстрации «Ленинградского каталога».Через простые вещи: одежды, фактуры, предметы, выражения лиц, телодвижения, бытовые привычки и манеры, времяпровождение и ещё бог знает что. Очень многие люди, взяв в руки фотоаппарат, стремятся запечатлеть что-то из ряда вон, поймать на удивление всем экстравагантный момент, сотворить какой-то трюк… У Никеева иное. Нет, нет, у него всё в порядке и с пресловутым «решающим мгновением», и уж, тем паче, с оригинальными ракурсами и композицией. А как может быть иначе с пониманием культуры изображения у петербургского профессионального художника? Но не приёмы у него на первом месте, не они вызывают какой-то внутренний трепет и заставляют вновь и вновь всматриваться в то, что фиксировал посредством своего фотоаппарата – не забудем, фотограф-любитель – Никеев. В них как-то незаметно и ненавязчиво звучит и эхо советских мифов, и эхо реальной жизни, и какая-то наивность, и нежность…

Усыновление времени

Один из моих персонажей, наблюдая настоящее, любил представлять его как бы из будущего. Он видел его в пожелтевшем глянце фотографии и заранее испытывал тоску по минувшему времени. Образ фотографии здесь неслучаен, потому что лишь она одна способна останавливать мгновение. Даже кинохроника не рождает того щемящего чувства: там ведь нет мгновения и нет его остановки.

Рассматривая фотографии Геннадия Никеева, я думаю, что мой герой похож на него. Для того чтобы делать такие снимки, нужно уметь покинуть свое время и увидеть его взглядом будущего. Быть, если угодно, путешественником во времени, в каком-то смысле – пророком, чувствующим, от каких кадров пятьдесят лет спустя будут наворачиваться слезы.

Люди, марширующие на первомайской демонстрации, воздушны, они почти отрываются от земли. Бочка с квасом. Мальчик в тюбетейке (есть и у меня в семейном альбоме такой снимок). Старомодные трамваи – по каким небесным рельсам они бегут сейчас? Смеющиеся девушки: у всех, как на картине Петрова-Водкина («Атака»), одно лицо. Я думаю, этот подарок был заготовлен специально для Никеева, в жизни такое не встречается. Если бы я искал фотографию-символ советской эпохи, то выбрал бы, наверное, именно эту.

Энергия ностальгии, которую излучают эти фотографии, рождается не сейчас, а в момент съемки. Сила ее так велика, что наблюдатель не может отвести глаз и испытывает странное желание усыновить ушедшую эпоху. Эта эпоха не была доброй, ни уж тем более – прекрасной, но она – была, и хотя бы поэтому достойна любви. Геннадий Никеев любил этот мир во всех его проявлениях, без исключений. Мы смотрим в его объектив и тоже – любим.

 

Евгений Водолазкин,

3 октября 2020 г.

«….и зажмурился — так внезапно подступило все из глуби его стертых лет, будто и всегда было рядом, будто вчера, и, главное, не в последовательности, не в протяженности, а сразу, вместе, будто на одном холсте, будто времени не существовало, а все происходило сразу: и сегодня, и вчера, и завтра — в одном пространстве.»

 

Андрей Битов


 

Несколько лет назад, когда я находился под тогда ещё свежим впечатлением от открытия наследия братьев Хенкиных и всем рекламировал самих авторов и готовящуюся выставку, Наталья Андреевна рассказала мне, что у неё хранятся негативы её покойного мужа. И я, зная по свежему опыту какие чудеса могут быть зарыты в старых негативах, стал настоятельно советовать ей их отсканировать, чтобы хотя бы понять, что там. 

И вот перед нами коллекция (часть её) фотографий Геннадия Никеева.
Почему-то мне трудно говорить об этих прекрасных работах. Может быть, потому что они слишком красноречиво говорят сами за себя, и любые слова едва ли добавят к ним что-то существенное.
Да и стоит ли переводить с ясного языка фотографий на язык вымученных слов? 

Конечно это роман. Роман написанный (снятый) непроизвольно, как дыхание. Скучно концентрироваться на очевидном – ну да, это то самое время. Для людей моего поколения это сентиментальное путешествие в детство и юность, для зрителей следующих - экзотика. Но простая фиксация реалий никогда не даст того эффекта погружения и переживания времени, которое присутствует здесь. Почему от некоторых советских фильмов комок в горле, а от других - привычная, так и не прошедшая,  тошнота? Что-то тут во взгляде автора, «в глазах смотрящего».  Для меня эта коллекция очередное подтверждение старой моей догадки, что чем талантливее автор, тем сильнее и надежнее консервируется время в его работах, даже (а скорее именно тогда) когда он не ставит цель передать время. (Тарковский, Хенкины, …) И «консервируется» оно не столько через зафиксированные реалии, сколько через присущий тому времени способ смотреть, через разлитые в воздухе, представления о прекрасном и интересном. А у художника способность впитывать всё это развита особенно.
Дело не в том, что эти фотографии переносят нас в необратимо прошедшее, а в том, что они ВНЕ времени, точнее они на все времена.  Вот эта всевременность,  наверное, главное их достоинство.
И ещё одна особенность этих работ  - излучение человеческого тепла.  Частная, семейная  жизнь – область торжества тепла, но в нашем отечестве только после 1953 она оказалась в относительной безопасности от хищных щупалец государства. И пусть эренбургова «оттепель», когда свободное дыхание и человеческое тепло можно было чувствовать и снаружи, сошла на нет к концу 1960-х, частная жизнь автора этих фотографий так и осталась оазисом тепла. Оно и согревает нас, смотрящих на эти работы.

 

Дмитрий Конрадт

Мой папа, Никеев Геннадий Григорьевич, родился 17 июля 1934 года в Смоленске
Не знаю, что привело его родителей именно в Смоленск, но мне кажется что перед этим они жили где-то в Белоруссии.
Он был первым ребенком в семье, впоследствии у него появилось ещё трое младших братьев. И две сестры, родившиеся во время войны, но каждая из них не прожила и года.
Перед войной вся семья жила в Дудергофе, во время войны дети были отправлены в эвакуацию. Мне кажется что они, все четверо братьев, жили в каком-то одном детском доме, но где именно...тоже не помню.
Но мне кажется, это прямо чудо, что они не потерялись, не потеряли друг друга, что бабушка смогла выжить во время блокады, и поехала за ними... что все они остались вместе.
Сразу после войны они вернулись в Ленинград, и жили в сказочно красивом доме на площади Островского. Ну то есть конечно у них была только  комната в коммунальной квартире. Однажды,в моём детстве, мы понимались с папой по этой лестнице, и хотели зайти в эту квартиру. Мы говорили с кем-то из соседей, но кажется так и не смогли зайти внутрь.
А чуть позже бабушке дали две комнаты в другой коммуналке, на Невском , 114, во дворе. Которую я как раз уже прекрасно помню, поскольку бабушка там в итоге жила до 1982 года.
Папа учился в 206 школе на Фонтанке.
Но не окончив её, поступил в какое-то ремесленное училище, почему-то мне кажется что со столярным уклоном, но я опять же могу ошибаться.
Возможно, почти сразу после училища он ушел в армию, а вернувшись,начал работать  на Кировском заводе. Там он начал заниматься оформлением стенгазет этого завода, и каким-то удивительным образом очень быстро после этого оказался на Ленинградском телевидении. Тоже в качестве художника, конечно. Там они и познакомились с моей мамой, Наталией Флоренской.  А проработав там несколько лет, перешли работать в Комбинат Графического Искусства, нарисовали тысячи детских настольных игр, новогодних флажков... Ну и конечно стали членами Союза Художников.
А кроме того в 70-е годы папа работал художественным редактором журнала
" Аврора", сотрудничал с журналами " Нева" и " Костёр", сотрудничал с разными известными художникам Ленинграда - Леонидом Каминским, Михаилом Беломлинским, Светозаром Островым, Борисом Петрушанским..
В начале 90-х годов папа начал работу художественным редактором в " Детгизе", где проработал несколько лет.

Фотографий папа увлекался с юности, то есть это его именно что увлечение, передавшееся мне по наследству. Желание остановить момент, сохранить его таким, какой он есть на самом деле.
Никто не задумывается о том, что без фотографий невозможно вспомнить даже лиц собственных детей, когда они были маленькими. Память сохраняет общую картину и настроение, но стирает тысячи деталей - обстановку вокруг, мебель, одежду, прически, выражения лиц.
В папиных фотографиях время останавливается - вот строительство ТЮЗа, вот мама и их друзья каким-то далёким осенним днём сидят на ступенях телевидения, вот фестиваль Молодёжи и Студентов 1957 года, вот они студенты - в пёстрых рубашках, что видно даже на черно-белой плёнке, весёлые, идущие по городу, вот демонстрация 1 мая... А с годами фотографии всё больше становятся похожими на кадры из кино, когда по разным, неуловимым моментам можно догадаться о сюжете. Что за этими лицами, за этими людьми, за их жизнью.

 

Анна Флоренская

...Такая фотография - путевая, дневниковая, уличная, любительская - фотография, как инструмент для наблюдения и памяти (в архиве Геннадия Никееева есть пленки снятые накануне и в день рождения дочери. Чтобы вспомнить, какими были дом, город, люди в те дни) не претендует на пафос и не стремится к абсолюту. Это импульс для мысли, памяти и чувств, часть течения времени и событий, стремление к счастию как чему-то неслучайному, не случайно и не впустую прожитому. Это память, а не памятник, время, а не часы. В чем-то это совпадает с эпохой, - время после смерти Сталина, смена имперского пафоса на более камерный и человеческий масштаб. Человек, конечно, не становится мерой всех вещей, но перестает гордо считаться винтиком в большой машине. В любом авторском произведении личность и судьба остаются в центре большой истории и в то же время оказываются на ее фоне. На фоне эпохи, города, дома, семьи и друзей. Всего того, что дано человеку как неизбежность и того, что он, выбирая и собирая вокруг себя, создает сам. И история, таким образом, становится чем-то большим, - отображением человека, времени, счастья, выбора. Как в той детской игре, - «Что видно из твоего окна». Важно и то, что видно, и то, что окно твое.

Геннадий Никеев был фотографом-любителем. Сейчас это определение может показаться несколько унижительным, синонимом дилетантизма, но не стоит забывать, что в то время ситуация была иной. Можно было, участвуя в международных выставках, получая престижные награды, состоя в известных фотоклубах, оставаться по своему социальному статусу любителем. Зато не отягощённым профессиональными рамками, рамками редакционного или издательского задания.  Любитель – это возможность личного взгляда и выбора. Без ограничений стилистической и смысловой системы. Внутри своей собственной эстетики и иерархии.

 

Алексей Савкин

С Геннадием Никеевым я был коротко знаком. Одна из давних моих любимых книг – «Ленинградский каталог». Она была написана известным петербургским писателем Даниилом Граниным, вышла в издательстве «Детская литература» в 1986 году, и я довольно долго не ставил её на полку – всё время хотелось взять в руки и снова перелистать. Художником этой шикарно иллюстрированной книги был Геннадий Никеев, и уже тогда я запомнил это имя. Когда мы с ним познакомились в 1993 году, он как раз мечтал о переиздании «Каталога», намереваясь включить в книгу те фотографии, что никак не могла дозволить советская цензура во время выхода в свет первого издания. Он показывал мне некоторые из этих фотографий, и это потрясало. Например, обыкновенная групповая фотография вагоновожатых одного из Петербургских трампарков. Предреволюционная. А рядом – тоже групповая фотография, тоже водителей трамвая из того же депо, но снятая уже в 30-е годы. Метаморфоза кадрового состава была налицо и в лицах. Возникавшее ощущение трудно передать словами: деградация сквозила во всём, в лицах, во взглядах, в осанке, в отношении к происходившему запечатлению для современников и для потомков… Тогда что-то не срослось, переиздания в том виде, как его видел художник Геннадий Никеев, не случилось. Отчасти я понимаю почему – слишком документально, наглядно, страшно, даже для ленинградца первой половины 1990-х годов, было видно, как «измельчал народ» в послереволюционные годы. (Книга впоследствии переиздавалась, но уже не так, как её хотел сделать Геннадий.)

Таким образом, я знал Никеева как отличного художника книги, видел его великолепную коллекцию предметов быта былого Петербурга, знал о его любви к фотографиям-документам прошлого, но не знал, что он занимался фотографией самостоятельно. Лишь совсем недавно я увидел его собственные снимки. Всматриваясь в них, поймал себя на мысли, что они так же стремительно погружают меня в давно минувшее время, как это делали иллюстрации «Ленинградского каталога». Через простые вещи: одежды, фактуры, предметы, выражения лиц, телодвижения, бытовые привычки и манеры, времяпровождение и ещё бог знает что. Очень многие люди, взяв в руки фотоаппарат, стремятся запечатлеть что-то из ряда вон, поймать на удивление всем экстравагантный момент, сотворить какой-то трюк… У Никеева иное. Нет, нет, у него всё в порядке и с пресловутым «решающим мгновением», и уж тем паче с оригинальными ракурсами и композицией. А как может быть иначе с пониманием культуры изображения у петербургского профессионального художника? Но не приёмы у него на первом месте, не они вызывают какой-то внутренний трепет и заставляют вновь и вновь всматриваться в то, что фиксировал посредством своего фотоаппарата – не забудем, фотограф-любитель – Никеев. В них как-то незаметно и ненавязчиво звучит и эхо советских мифов, и эхо реальной жизни, и какая-то наивность, и нежность… Я не стану произносить высоких слов ни по отношению к самим сюжетам, ни по отношению к мастерству и точности их запечатления. Мир на его пронзительно честных снимках прост, и, надеюсь, каждая не очерствевшая душа войдёт с этим миром в резонанс. Думаю, что каждый из таких избранных найдёт в его фотографиях уже забытую частицу себя. 

Александр Китаев

2-я линия B. O., д.17
СПБ, 199106
Россия
вход со двора
код на воротах 1694#

©2020 by ZERNO